Сотня верст молодцу не крюк

В Болдино через Дивеево

Владимир РАДЗИШЕВСКИЙ

“В начале ХIХ века жил величайший русский гений – Пушкин и величайший русский святой – Серафим Саровский”, – говорит Бердяев. Так, может, это о Преподобном – проникновенные пушкинские стихи:

И внемлет арфе серафима
В священном ужасе поэт?

Но откуда взялась арфа в убогой келье старца? И почему имя его из собственного превратилось в нарицательное? Нет, все-таки, видимо, это не страстотерпец земной, а гость небесный – шестикрылый ангел, не в первый раз навещающий пушкинскую поэзию. Дослушаем же Бердяева: “Пушкин и св. Серафим жили в разных мирах, не знали друг друга, никогда ни в чем не соприкасались”.

Как странно! Ведь одно время жили они пусть и в разных мирах, но по соседству. Это время – знаменитая осень 1830 года. Для Пушкина – болдинская. Кстати, Пушкин был тогда на три месяца заперт в Болдине холерными карантинами. А эпидемию холеры как раз и предсказал Серафим Саровский.

Через 170 лет после Пушкина наш путь – вслед за ним: из Москвы через Арзамас в Болдино*. Только мы из Арзамаса рванули вбок, в Серафимо-Дивеевский монастырь, а Пушкин погнал прямо на Лукоянов, и не подумал завернуть к старцу. Правда, выиграл от сорока до сотни верст. И не ему, а Розанову пришлось затем объяснять читателям, что такое монастырская пустынь.

“Это вот что такое: вы едете полями, лесами, кругом – хлеба и сосна, кругом – деревня на много десятков верст, иногда – на сотни верст. Всё серо, грубо, бесприветно. Всё глубоко необразованно и, кроме вчерашнего и завтрашнего дня, ничего не помнит и ни о чем не заботится. И среди этой буквально пустыни, культурной и исторической, горит яркая точка истории, цивилизации, духа, – забот самых отдаленных, воспоминаний самых древних. Сияют куполами и крестами великолепные храмы; позолота, книги, живопись, пение, самый нрав, обычаи, весь внешний облик являют чрезвычайную тонкость, самый изощренный вкус, к созданию которого уже бессильно наше время и который умели выработать только великие творческие цивилизации древности и средних веков”.

Конечно, и в начале нынешнего века, когда Розанов восторгался саровскими святынями, многое здесь выглядело уже иначе, чем при старце. Например, исхоженная им тропинка от монастыря до чудотворного источника к приезду царской семьи была превращена в широкую, удобную для карет дорогу. Но оставалась землянка отшельника, братия продолжала возделывать огородец, с которого он кормился. Паломники могли видеть вросший в землю большой плоский камень, на котором отец Серафим провел в молитвах тысячу ночей. И, главное, в соборе покоилась рака с его мощами.

И не только Розанов, но вряд ли и сам Преподобный, славившийся своей прозорливостью, мог вообразить, что со временем и Саровский монастырь, и соседний Дивеевский, как и многие другие по всей России, будут закрыты, разорены и разграблены. Что даже святые мощи пропадут бесследно. Что сам Саров вдобавок станет ядерным центром и будет недоступен даже тогда, когда начнется трудное возрождение церковной жизни.

Лишь десять лет назад мощи Серафима Саровского были обретены заново, а затем перенесены – через всю страну – в только-только оживающий Дивеевский монастырь. Тут вспомнилось, что перед смертью старец оставил дивеевским сестрам свечу, с которой велел встречать его мощи в Дивееве. Огарок этой свечи хранится теперь среди вещей батюшки Серафима в Троицком соборе монастыря.

Прежде в Дивееве было полторы тысячи монахинь, теперь – около трехсот. А принимать им приходится за день до шестисот паломников. Всех дважды – и бесплатно – накормить и одарить по обычаю своего покровителя сухариками, освященными в его чугунке. С пяти утра и до одиннадцати ночи сестры в работе и молитвах: возятся на огородах, пекут хлеб, стряпают, убирают... И еще откапывают по наказу Преподобного святую Канавку глубиной и шириной более двух метров, чтобы обозначить тропу, по которой обходит ежедневно Свой удел Богоматерь, верховная игуменья Дивеевского монастыря. Святой Серафим говорил, что тому, кто обойдет эту Канавку, прочитав 150 раз “Богородице Дево, радуйся...”, – тому всё тут: и Афон, и Иерусалим, и Киев.

В огромном белом соборе, полном света и воздуха, паломники прикладываются к раке с мощами о. Серафима, припадают к его вещам. Здесь и крест на железной цепи, и тяжеленная мотыга, и сшитые Преподобным для себя башмаки, и упомянутый чугунок с крошками сухариков на дне...

Сейчас в монастыре великая радость: к лику местночтимых святых причислены три дивеевские монахини – Александра, Марфа и Елена, подвизавшиеся здесь еще при Серафиме Саровском. На днях будут обретены их мощи, прославление назначено на Казанскую, на 4 ноября.

Отец Серафим говорил, что Дивеевский монастырь станет первой женской Лаврой в России. Спрашиваю благочинную, матушку Екатерину, может ли это свершиться при ее жизни.

– На всё воля Божья, – отвечает.

Из монастыря все отправляются на источник, что в двенадцати километрах. По дороге за полосой поля и леса, как мираж, открывается вдруг залитая солнцем колокольня Саровской обители.

Небольшой вытянутый пруд присыпан палой листвой. Кто скрытно в крошечной рубленой купальне, кто на виду ради немедленного чудесного исцеления с головой окунается в ледяную воду. И тут же деловито зачерпывают ее ведерком и разливают по бутылкам, чтобы пить в дороге и дома. И уже в автобусе слышу:

– Две недели, как защемила капканом палец. И до сих пор не чувствовала. А сейчас ожил.

Надо же...

Болдино встретило нас низким туманцем, горьким запахом дыма с огородов, небом, задернутым волнистой мглой. Конец сентября, а деревья стоят зеленые.

– Дожди бесконечные, – жалуется директор Пушкинского заповедника Геннадий Иванович Золотухин. - Настоящей осени не получилось...

Тут еще полны воспоминаниями о недавней юбилейной конференции, о выступлении в субботу на поэтическом вечере Беллы Ахмадулиной. С гордостью показывают экспозицию в мезонине усадебного дома – это пролог к будущему музею литературных героев из “Повестей Белкина”. Он разместится в соседней Львовке, что, по документам, под большим черным мордовским лесом, – имении деда Пушкина, Льва Александровича. Здесь, в двухэтажном игрушечном домике, появится кабинет самого Ивана Петровича Белкина, комната Лизы Муромской и т.д.

В каретнике на болдинской усадьбе красуются новенькие сани.

– Еще и фаэтон в работе, – добавляет симпатичная музейная сотрудница.

– А лошадки у вас есть? – допытываюсь.

– Лошадки... – усмехается она, – не сохранились.

– Лошади будут, – твердо обещает директор заповедника.

Оказывается, на лошадях экскурсантов будут возить во Львовку.

Как на грех, на тот день, который мы провели в Болдине, пришлась работа Пушкина над “Сказкой о попе и о работнике его Балде”:

Жил-был поп,
Толоконный лоб.

Пушкин был слишком широк, разнообразен и подвижен в душе. Поэтому Розанов мог представить монахами Лермонтова, Гоголя, Достоевского и даже Толстого. И не мог – Пушкина. Но дар его был таков, что в глухие советские времена для многих поэт был единственным воплощением русской святости. Поэтому с таким упоением скептики выискивали у него слабости и несовершенства. А ведь Серафим Саровский считал целью жизни стяжание Духа Божьего. И так ли уж далек Пушкин от этой цели?

Когда мы возвращались из Львовки в Болдино, еще не на лошадях, а в автобусе, Геннадий Иванович Золотухин посоветовал притормозить на полпути у рощи и спуститься к роднику.

– Знаменитый родник, пушкинский, – вдохновенно заговорил он. – Если кто пишет стихи, завтра будет поэма!

И я тут же припал к веселой родниковой струе, переложив, как водится, на Пушкина всю ответственность за эти вынужденно поспешные строки.